Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Я чуяла, как горит Вулфрик, пока мы бежали, шкворчащее мясо и обугливающиеся волосы, достигнув наконец фонтана Сан-Антуан. И в те воды Вулфрик низверг себя и Алекс обоих, пар зашипел и дым поднялся, когда те жуткие огни наконец угасли.

Он вынырнул с судорожным вздохом; более не тёмная краса, но опалённые руины. Но та, кого он нёс на руках, та, кого он так яростно силился спасти, — бедная, сладкая Алекс — была едва ли больше, чем обугленный скелет, что крошился в хватке Вулфрика, даже когда он сжимал её крепче. В отчаянии он впился в развалины её горла, ища жилу; некий способ выпить её последнюю каплю и нести её душу до дня суда. Но я видела тщету этого, щёки мои мокры от слёз, когда я прошептала:

— Её больше нет, Мастер.

— Нет, — прошипел он, изувеченные губы отдёрнулись от зубов. — Нет, она…

Крики раздались вдоль улицы, солдаты всё ещё в погоне, тот священник в окровавленной ночной сорочке во главе. Я схватила руку Вулфрика, когда горящие стрелы начали падать.

— Нам тоже надо уходить, иначе мы присоединимся к ней в проклятии!

Он был ранен. Страшно, ужасно обожжён, и я хорошо знала агонию, что он терпел, — и за себя, и за ту, что мы потеряли. Но всё же он покачал головой.

— Ты не бросила меня, Селин. Я не…

— Я сама выберусь! Теперь уходи, прежде чем ты и все, кого ты несёшь, будут потеряны в бездне вместе с Алекс!

Лицо его исказилось, глаза пали на тех надвигавшихся солдат, того проклятого священника.

— …Есть руины в Орхоме. В одной ночи к западу отсюда.

— Я тебя найду.

— Твоя верность не з-забудется. Будет вознаграждена. — Он коснулся тогда моей щеки, тёмные глаза сияли. — Ты готова, Селин. К последней т-тайне нашей веры.

— Ступай, — прошептала я, плача. — Ради любви Божьей.

Солдаты были близко, стрелы падали, священник ревел. И со звуком рвущейся ткани, с запахом палёной крови Вулфрик разлетелся, и сотня мотыльков взвилась теперь в чёрные ночные небеса. Солдаты вскричали в ужасе и трепете, священник возгласил имя Бога. Но я бежала тогда, прочь сквозь мёрзлые улицы, прочь от тех голодных огней, тех праведных мужей, что тщились выжечь чудовищ из своей среды. Вниз по Rue des Saints, через Quartier des Théâtres и квартал красных фонарей, и наконец к западным стенам.

Но я не бросилась через них.

Вместо того я оглянулась к Rue de la Montagne, к усадьбе барона Дюрана.

Я всё ещё слышала признание Лорана в любви в своём уме.

Моё собственное обещание вернуться.

И я повернулась спиной к бегству.

Вместо того я прокралась сквозь ночь, тень среди теней темнее. Улицы были запружены солдатами, факелы освещали ночь почти ярко, как день. И потому я пробралась обратно к месту моего первого убийства во имя Бога — к дому доброго отца Бофуа. Усадьбой завладел его преемник, быть может, тот самый священник, что едва не уничтожил моего мастера той ночью. Но то маленькое кладбище за домом всё ещё было там, всё ещё забытое и заросшее.

Безмолвная, как дым, я прокралась в склеп, легла среди костей и праха. И там, во тьме, я ждала.

Слушала.

Молилась.

Три ночи и дня.

Я горевала в той тьме. По бедной Алекс. Даже по маленькому Персивалю. Оба были famille, Верными, а теперь были потеряны для адского огня навеки. Я гадала, отчего Бог покарал их. Покарает ли он в свой черёд меня. Заслужила ли я это в конце концов.

Всё на земле — дело руки его…

И наконец, в тёмные часы перед четвёртым рассветом, я восстала из своей могилы.

Я была теперь голодна. Ныла. Зная, что вскоре должна навсегда покинуть Город Копий. Но хоть патрули и удвоились, Сан-Ив чуть притих теперь. Я всё ещё была в платье, что носила на бал, и стащила плащ с бельевой верёвки, чтобы скрыть могильный прах и грязь. Маска всё ещё покрывала моё лицо, но меня заметил бы всякий, кто увидел бы, и потому я прокралась вниз по Rue de la Montagne в предрассветной черноте, осторожная, как кошка.

Обратно в Château Durand.

Gens d'armes стояли в дозоре у ворот, и я ждала почти час, прежде чем улучила свой шанс, перепрыгнув стены, взобравшись на балкон у его комнаты. Я припала во тьме, недвижная, как камень, ловя любой знак, что меня заметили. Серебряное колесо висело теперь над дверью, коса девичьих волос обвивала ручки, страницы Заветов были налеплены на стекло. Но я услышала тихие шаги, ещё тише дыхание, шёпот из-за стекла.

— …Селин?

— Это я, Лоран.

— О, merci, mon dieu54.

Дверь была отперта, коса разорвана, колесо снято после нескольких шарящих, слепых попыток. И вот я была в объятиях Лорана, тело его ещё тёплое от постели, запах жизни, песнь его пульса так громка, что едва не расплела меня. Он выдохнул благодарность в мои волосы, стиснув меня крепко. И, втянув меня внутрь, он прижал свои губы к моим.

По крайней мере, к губам, что он считал моими. Холодный фарфор меж нами, и лишь слепые глаза, чтобы видеть. Но всё же я прижала то, что сходило за мой собственный рот, к другой стороне моей маски, будто могла вкусить некий намёк на любовь, что он обещал.

— Я знал, что ты придёшь, — шептал он. — Папа сказал, тебя сожгли, но я знал, что ты выживешь. Я ждал тебя, любовь моя. Ждал каждую ночь.

Я поняла, что Лоран одет; лёг спать в кожаных штанах и тонком сюртуке, золотые пуговицы и бархат, красное его дома. Выскользнув из моих объятий, он достал кошель из прикроватного ящика, раздувшийся так, что едва не лопался.

— Мы можем уехать куда угодно. Мы можем делать что угодно.

— Лоран…

— Мне всё равно, что ты есть. Мне всё равно, что они говорят. Ты не чудовище, я знаю это сердцем. Я люблю тебя, Селин Кастия. И, коли будет на то воля Божья, я буду любить тебя вечно.

Я смотрела на него в той тьме; прекрасного, полного жизни, и такая дикая надежда была в тех незрячих глазах, что это разбило моё сердце вдребезги. Я думала обо всём, что мы могли бы иметь вместе. Чем могли бы быть друг для друга. Но три ночи